- А мне Марсель снился, черт побери, - вновь улыбнулся Жерар.

- Они нам сейчас покажут и Марсель, и Рио-де-Жанейро, - зло проговорил кто-то.

Майское солнце резало глаза, и заключенные, выходя из бараков, на мгновение останавливались, щурились. Только один смотрел на свет твердо и тяжело, угловатое лицо было неподвижным. Это яркое майское утро злило его. Это был Владимир.

Эсэсовец сильно ударил прикладом одного из заключенных и тот, сморщившись от боли, оттолкнул его:

- С ума сошел, собака!

И тут же прогремела автоматная очередь. Заключенный, скорчившись, упал на землю. Все на мгновение замерли, оторопело смотрели на убитого. А солдаты продолжали кричать, и так же остервенело лаяли собаки, бросаясь на заключенных... Один заключенный, чем-то похожий на итальянца, с черными, чуть вьющимися волосами, вдруг наклонился к убитому, потрогал руку, покачал головой:

- Мертвый... - пробормотал он по-русски, но с легким грузинским акцентом, и руками утер лицо с горбатым, резко выдающимся вперед носом. - Перед концом бесятся, дьяволы...

Даниэль остановился возле приземистого толстяка-австрийца в черном мундире с унтер-офицерскими погонами. Мундир помят и сидел на толстяке нескладно, на животе оторвана пуговица. Это были уже далеко не те бравые "СС", что в начале войны.

- Что это сегодня такая паника, папаша Штольц? - спросил Даниэль. - На работу подняли на полтора часа раньше.

- Это не на работу, святой отец, - оглянувшись по сторонам, вполголоса ответил "папаша" Штольц. - Как католик католику могу сказать вам - это не на работу. Это ликвидация. Пришел приказ Гиммлера. Ликвидировать срочно всех! - И он опять в страхе оглянулся.

- Но... зачем? - растерянно переспросил Даниэль. - Кто будет работать на заводе?

- Работать больше не нужно... Американцы в тридцати километрах. Помоги нам, Господи! Читайте Библию, святой отец, читайте Библию...